Давно замечено сходство «Тамары» Лермонтова с  «Клеопатрой» Пушкина. И там, и там любовников ожидает смерть за ночь с царицей. Но у Пушкина смерти нет, есть лишь ее угроза. У Лермонтова есть – ею должна закончиться ночь любви. Вызов Клеопатры, как и чары Тамары,  превращают цариц в столь же мощное, восхитительное и страшное явление как «бездны мрачные» и «разъяренный океан». В число экстраординарных по сокрушающей силе природных явлений Пушкин вводит и плотскую любовь:
         И Девы-Розы пьем дыханье, –
         Быть может... полное Чумы!
Вслед за ним Лермонтов представляет«пир любви» как одну из важнейших составляющих жизни. Тем самым он углубляет полемику с аскетическим духом церковного отправления веры, до него начатую Пушкиным в «Пире во время чумы».